И снова написалось...

В лупанарии было непривычно тихо. Волчицы прихорашивались по домам, гости занимались гимнастикой – время для утех еще не настало. Лишь хозяйка вполголоса раздавала указания рабыням, перестилавшим тюфяки и простыни. А они шептались между собой, будто боясь нарушить сакральный покой этого места.

Презрительная ухмылка скривила губы Мариам. Пройдет совсем немного времени и маленькие душные комнаты наполнятся криками, воплями, стонами, ругательствами и теми мерзкими звуками, что издает соприкасающаяся человеческая плоть… А теперь вот тишина, словно в храме – лицемерие.

Мариам скинула с головы темную паллу, и узенький коридор озарился еле заметным сиянием медных волос. Издали казалось, что она вслед за солидными матронами украсила прическу тонкой золотой проволокой. Но на деле, никакой проволоки в волосах Мариам не было, ее огненные локоны мягко переливались на свету сами по себе, без всяких ухищрений. И куда бы женщина ни входила, всюду ее сопровождал теплый едва видимый ореол. Потому она и стоила дороже всех своих товарок.

Мариам не знала, зачем и почему пришла так рано. Конечно, с тех пор, как мать умерла, дома делать было нечего, но прежде она всегда старалась чем-то занять себя до трех часов пополудни, хотя бы выспаться. Прежде, но не сегодня.

– Что ты тут делаешь? – хозяйка уже заметила свою волчицу, как та ни пыталась слиться со стеной. Это волосы ее выдали. Мариам только пожала плечами.

– Сходи нарви цветов в саду, надо бы украсить комнаты. Засохло все, – хозяйка красноречиво сжала сухой розовый бутон, и он рассыпался в прах, запачкав волосы Мариам. Старшая волчица плохо скрывала недовольство. Сакральность грубо нарушили: младшая увидела то, что не должна была видеть, и неважно, если в увиденном не было ничего запретного.

Мариам снова накинула паллу на голову, сияние прекратилось, и хозяйка облегченно выдохнула.

***

В саду было свежо и приятно, жара еще не вступила в свои права, а цветы пахли не так сильно как вечером или утром. Розы уже отцвели, они распустятся вновь, но позже – всем нужно отдыхать. Но чем же украсить комнаты?

Мариам придирчиво оглядела кусты и деревья, и взгляд ее остановился на лиане, карабкавшейся по стене. Она никогда прежде не замечала эти цветы, хотя частенько сбегала в сад от назойливых гостей и хозяйки. На незнакомых ей стеблях, сквозь искрящуюся зеленую листву сияли вызывающе алые лепестки. Нездешнее, наверняка, привезенное из дальних стран растение обжигало своими ярко-красными цветами, пульсировало и дышало грехом, что лиана будто впитала в себя из земли вместе с водой. Если бы и можно было найти более подходящее украшение для комнат лупанария, то точно не в этом саду.

Мариам так увлеклась необычными цветами, с таким наслаждением срывала их со стеблей, будто они были в чем-то виноваты, что не заметила мужчину, вошедшего в сад. Впрочем, он старался быть незаметным. Мариам увидела сутулую долговязую фигуру, только когда обернулась, чтобы вернуться к хозяйке. Она вскрикнула и выронила цветы. Алые лепестки выплеснулись на изумрудную траву пятнами крови…

Мариам узнала мужчину, и от этого еще больше смутилась:

– Зачем ты здесь?

– Я увидел тебя среди них. Мне сказали прийти сюда.

Как у него все просто, у этого странного человека! Явился в лупанарий в неположенное время, то ли не зная римского закона, то ли пренебрегая им. И людской молвы не боится, будто не прилипнет к нему никакой смрад.

– Ты хочешь меня забрать? – Мариам ухмыльнулась, ее много раз «спасали» мальчики из благородных семей, священники, пробиравшиеся в лупанарий тайком, брат, всегда ее презиравший, но чтобы проповедник, кого шепотом в толчее рыночных площадей называли машиахом…. Ей было лестно.

Мужчина не отвечал, он, не отрываясь, смотрел на кровавые лепестки под своими ногами, будто в них был ответ на вопрос, заданный Мариам, и на все другие вопросы, что ему задавали ранее или зададут еще когда-нибудь.

– Я буду ужинать у твоего брата сегодня. Приходи.

***

Мариам швырнула помятые цветы на один из тюфяков и сказалась хозяйке больной. Та была почти рада: она давно чувствовала в этой волчице силу и боялась за свое положение.

Мариам надела длинную бледно-розовую столу и светлую бирюзовую паллу, что ей не полагались. Она держала благородный наряд на случай, если захочется перестать быть самой собой и начать казаться кем-то другим. Но всерьез и не думала, что это время когда-нибудь настанет.

Волчица еще толком не знала, что будет делать дальше, но почему-то была уверена, что никогда не вернется в лупанарий. Не потому что не хотела, а потому, что не должна была более там находится. Не мог же этот странный человек еще раз переступить порог волчьего дома?

Мариам несмело постучалась в дверь брата, до последнего боясь, что не откроют. Но Марфа открыла, вытирая руки подолом. Распахнула дверь и замерла в нерешительности. Думала соседка, а оказалась блудная сестра. Пускать не пускать?

Лазарь и сам от Мириам отрекся и всем домочадцам запретил даже имя ее упоминать. Никто первородному не смел перечить, но мать, конечно, жалела блудницу – навещала тайком. А когда Лазарь прознал про то и отчитал перед Марфой и рабыней – и вовсе ушла жить к Мириам, сказала, что так честнее будет… С той поры и не виделись, лишь от людей узнали: мать умерла, а сестра жива-здорова и продолжает свое занятие.

– Он пришел к вам? – Мариам в нетерпении выглядывала из-за плеча Марфы, ей хотелось побыстрее подойти к тому, кто позвал. Она принесла ему дар – сосуд с миром. Прежде блудница умащивала им свое тело, а теперь он стал ей без надобности.

Сутулый человек, без стыда зашедший в лупанарий, сидел за убогим, криво сколоченным столиком, а подле него был не умерший и непреклонный брат Мариам – Лазарь. Они ели лепешки с хумусом, запивая козьим молоком, и молчали, как будто не о чем им было говорить друг с другом.

– Проходи, – сказал человек, улыбнувшись, и указал на небольшой тюк соломы, служивший ложем. Он сразу заметил Мариам, хоть та и не снимала паллы с головы и не открывала волос.

Сердце у блудницы радостно забилось, она, вдруг забыв про свое бесчестье, отодвинула сестру в сторону и вошла, гордо подняв голову. Сам машиах ее позвал к себе!

Но о чем забыла Мариам, о том не мог забыть Лазарь. Он тут же помрачнел и отложил лепешку в сторону, не до еды ему стало:

– Как ты пришла сюда? Как посмела надеть одежды честных римских женщин? Кто позволил тебе предстать перед Ним?!

Острым кинжалом пронзили братские слова Мариам. Она отступила от места, что ей отвел гость, и замерла, потупив взор. Сосуд с драгоценным миром накренился в ее дрожащих руках, будто желая умастить глиняный пол…

«Блудница! Блудница!» – звенело в голове у женщины, и слезы подкатывали к горлу…

– Да даже волос с его головы не достоин упасть рядом с тобой, зона! – Лазарь свирепел все больше, а человек, к кому пришла Мариам, молчал, не пытаясь ее защитить.

Раскрасневшийся и распалившийся брат схватил сестру за шиворот, словно несмышленого котенка, и швырнул в ноги своему гостю.

Сосуд упал, миро ароматным ручейком растеклось по полу и по босым ногам сутулого человека, сияющие волосы рассыпались по плечам блудницы. И она заплакала. Зарыдала. Зарыдала от обиды, от унижения, из-за испорченного дара…

– Вытирай своими патлами его ноги, умывай их слезами и проси прощения – и тогда ты не замолишь свои грехи! – Лазарь возил сестру лицом по ступням того, кого считал машиахом, а она целовала их в исступлении, в каком никогда не целовала ни одни губы.

Сутулый человек по-прежнему молчал и не шевелился. Даже покорная Марфа закрыла лицо руками, чтобы не видеть стыда Мариам, но сутулый человек будто бы был не здесь, будто молился…

***

Мариам вырвалась и убежала прочь, подхватив полы вопреки приличиям. Она проклинала то мгновение, когда пришла послушать проповедь кудесника, вернувшего брата с того света, когда сказалась больной, когда вернулась в дом Лазаря, чей порог зареклась переступать…

Он нагнал ее и окликнул:

– Мариам!

Она не хотела останавливаться, но запнулась о камень и упала, расшибив лоб. Машиах ласково поднял Мариам с земли и стер рукой кровь, стекавшую по ее лицу.

– Прости меня. И брата своего прости. За все. Так нужно было. Тебе нужно было, ему… Всем нам.

Блудница уткнулась в его плечо и зарыдала еще сильнее. Слезы, смешиваясь с миром, стекали по их одеждам, и Мариам чувствовала, как где-то глубоко внутри лопаются путы, стягивавшие до сих пор ее сердце и душу…